Курительные представилось анаши

Пока власти запрещают уже известные психотропные вещества, в киосках с «аромамиксами» уже предлагают новые формулы синтетических наркотиков.
«Раньше, если нужно было найти коноплю, приходилось мутить пацанов. Пацаны на стрёме, и нет уверенности, что найдешь. А тут – рядом. И можно проехать с этим пакетиком через полгорода. Не страшно, что менты поймают», – рассказывает студент Сергей из Харькова.

В спальный район, где живёт Сергей, киоски с надписью «Аромамиксы» вернулись около месяца назад. Здесь их уже три, ещё два – у соседней станции метро. «Мы раньше думали – ну почему у нас не легализуют лёгкие наркотики, как в Голландии? Когда появились киоски, мы поняли: это произошло».

Шип — это незаконно рожденный потомок разных случайных родителей, почему и бывает — "шип" осетровый, шип белужий, севрюжий.

При слове Россия мне припомнился один разговор с извозчиком, который вез меня в Ленкорани с хутора одного местного землевладельца (немецкого происхождения). Вез меня извозчик-молоканин. Дорогой я разговаривал с ним кой о чем и кой о чем расспрашивал: "Какая птица? Как название речки? Что за дерево? Какая в речке рыба?" Между прочим, как-то мне пришлось спросить его: "Что здесь такое?", то есть я хотел спросить, что именно посеяно в поле, неподалеку от которого мы проезжали. Поле было вспахано, виднелись чуть-чуть какие-то ростки, но что такое, я не знал. Молоканин посмотрел на запашку и ответил: "Не видно… так, должно быть, какая-нибудь… рассея!" Первый раз в жизни слышал я, чтобы посевы носили такое название.

Года два назад в газетах было сообщено как "слух", что в связи с преобразованием уездных управлений решено приступить к преобразованию и сельских. Перечислив дела, остающиеся в ведении сельского схода, корреспондент сообщает, что, за исключением этих дел, "все прочие дела будут изъяты из ведения сельских сходов и составят предмет заботы административных властей". Довольно своеобразное определение сущности преобразования, как "изъятие" из ведения обществ "всех прочих дел и забот", — привело мне на память, из виденного и читанного, несколько таких фактов из текущей действительности, в которых эти изъятия имели уже видимые последствия. Кое-что из виденного и читанного пересказано в настоящей заметке.

Пример деревенского "общественного" дела: "Из Покровского уезда Владимирской губернии пишут, что за недостатком школ здесь стали открываться временные, передвижные школы, только на зиму. В деревне Губинской обосновался захожий грамотей Иван Никитин (из Богородского уезда) и открыл временную школу грамотности. Крестьянин Гордей Епифанский, сочувствуя делу грамотности, предоставил в распоряжение заезжего педагога только что отстроенную им, после пожара, светлую, просторную избу, а сам живет в чужом углу. За две недели, как началось учение грамоте в избе Епифанского, сюда набралось уже до двух десятков детей. Значит, в школе есть надобность. Раньше в Губинской, года за два, также организовал школу заезжий педагог Карташев. Продолбив здесь зиму с детьми буквари и часослов, он на лето, "согласно божьей заповеди", обрабатывал землю, а на следующую зиму перекочевал в соседнее селение Язвищи. И здесь Карташев со своею передвижною школою пробыл только зиму. Как ни упрашивали жители педагога остаться для дальнейшего обучения детей, он отказался: "Будет с вас и этого! — сказал он — теперь сами старайтесь, коли уразумели пользу учения". ("Нов вр ").

Огромное большинство этих беглецов — всё те же сосланные по общественным приговорам. Если общества великорусские могут их изгнать, то и общества сибирские, куда их навязывают насильно, также не задумываются составлять подобные же приговоры. И вот по Сибири и по России снуют тысячи темного и бесприютного народа.

Под общим названием "Очерки переходного времени" помещаются в настоящем издании очерки и рассказы, написанные в разное время, с 64 года до 90 года, но не вошедшие ни в первое, ни во второе, полное, издания вследствие того, что на те же темы были написаны впоследствии очерки и рассказы, имеющие между собою некоторую связь и последовательность. "Нравы Растеряевой улицы", "Разоренье", без всяких дополнений и разъяснений, весьма достаточно омрачают воспоминания читателей о темных временах русской жизни, и увеличивать этих омрачительных впечатлений количеством жизненных мрачных фактов не было никакой надобности.

Если же эти омрачительные очерки я решился поместить в настоящем издании, то основанием этому была та несомненная особенность русской жизни, вследствие которой "переходное время" стало в последние тридцать лет как бы обычным "образом жизни" русского человека. Ощущалось оно до Севастопольской войны, до освобождения крестьян, до судебной, земской и городской реформ. Ощущалось и во время войны и после войны, во время и после каждой реформы; ощущается и в настоящее время. Вот причина, послужившая основанием собрать те очерки, рассказы и заметки, которые касались неопределенных условий жизни и колебаний мысли русского человека, под влиянием новых течений, постепенно осложнявших русскую жизнь.

Пока власти запрещают уже известные психотропные вещества, в киосках с «аромамиксами» уже предлагают новые формулы синтетических наркотиков.
«Раньше, если нужно было найти коноплю, приходилось мутить пацанов. Пацаны на стрёме, и нет уверенности, что найдешь. А тут – рядом. И можно проехать с этим пакетиком через полгорода. Не страшно, что менты поймают», – рассказывает студент Сергей из Харькова.

В спальный район, где живёт Сергей, киоски с надписью «Аромамиксы» вернулись около месяца назад. Здесь их уже три, ещё два – у соседней станции метро. «Мы раньше думали – ну почему у нас не легализуют лёгкие наркотики, как в Голландии? Когда появились киоски, мы поняли: это произошло».

Пока власти запрещают уже известные психотропные вещества, в киосках с «аромамиксами» уже предлагают новые формулы синтетических наркотиков.
«Раньше, если нужно было найти коноплю, приходилось мутить пацанов. Пацаны на стрёме, и нет уверенности, что найдешь. А тут – рядом. И можно проехать с этим пакетиком через полгорода. Не страшно, что менты поймают», – рассказывает студент Сергей из Харькова.

В спальный район, где живёт Сергей, киоски с надписью «Аромамиксы» вернулись около месяца назад. Здесь их уже три, ещё два – у соседней станции метро. «Мы раньше думали – ну почему у нас не легализуют лёгкие наркотики, как в Голландии? Когда появились киоски, мы поняли: это произошло».

Шип — это незаконно рожденный потомок разных случайных родителей, почему и бывает — "шип" осетровый, шип белужий, севрюжий.

При слове Россия мне припомнился один разговор с извозчиком, который вез меня в Ленкорани с хутора одного местного землевладельца (немецкого происхождения). Вез меня извозчик-молоканин. Дорогой я разговаривал с ним кой о чем и кой о чем расспрашивал: "Какая птица? Как название речки? Что за дерево? Какая в речке рыба?" Между прочим, как-то мне пришлось спросить его: "Что здесь такое?", то есть я хотел спросить, что именно посеяно в поле, неподалеку от которого мы проезжали. Поле было вспахано, виднелись чуть-чуть какие-то ростки, но что такое, я не знал. Молоканин посмотрел на запашку и ответил: "Не видно… так, должно быть, какая-нибудь… рассея!" Первый раз в жизни слышал я, чтобы посевы носили такое название.

Года два назад в газетах было сообщено как "слух", что в связи с преобразованием уездных управлений решено приступить к преобразованию и сельских. Перечислив дела, остающиеся в ведении сельского схода, корреспондент сообщает, что, за исключением этих дел, "все прочие дела будут изъяты из ведения сельских сходов и составят предмет заботы административных властей". Довольно своеобразное определение сущности преобразования, как "изъятие" из ведения обществ "всех прочих дел и забот", — привело мне на память, из виденного и читанного, несколько таких фактов из текущей действительности, в которых эти изъятия имели уже видимые последствия. Кое-что из виденного и читанного пересказано в настоящей заметке.

Пример деревенского "общественного" дела: "Из Покровского уезда Владимирской губернии пишут, что за недостатком школ здесь стали открываться временные, передвижные школы, только на зиму. В деревне Губинской обосновался захожий грамотей Иван Никитин (из Богородского уезда) и открыл временную школу грамотности. Крестьянин Гордей Епифанский, сочувствуя делу грамотности, предоставил в распоряжение заезжего педагога только что отстроенную им, после пожара, светлую, просторную избу, а сам живет в чужом углу. За две недели, как началось учение грамоте в избе Епифанского, сюда набралось уже до двух десятков детей. Значит, в школе есть надобность. Раньше в Губинской, года за два, также организовал школу заезжий педагог Карташев. Продолбив здесь зиму с детьми буквари и часослов, он на лето, "согласно божьей заповеди", обрабатывал землю, а на следующую зиму перекочевал в соседнее селение Язвищи. И здесь Карташев со своею передвижною школою пробыл только зиму. Как ни упрашивали жители педагога остаться для дальнейшего обучения детей, он отказался: "Будет с вас и этого! — сказал он — теперь сами старайтесь, коли уразумели пользу учения". ("Нов вр ").

Огромное большинство этих беглецов — всё те же сосланные по общественным приговорам. Если общества великорусские могут их изгнать, то и общества сибирские, куда их навязывают насильно, также не задумываются составлять подобные же приговоры. И вот по Сибири и по России снуют тысячи темного и бесприютного народа.

Под общим названием "Очерки переходного времени" помещаются в настоящем издании очерки и рассказы, написанные в разное время, с 64 года до 90 года, но не вошедшие ни в первое, ни во второе, полное, издания вследствие того, что на те же темы были написаны впоследствии очерки и рассказы, имеющие между собою некоторую связь и последовательность. "Нравы Растеряевой улицы", "Разоренье", без всяких дополнений и разъяснений, весьма достаточно омрачают воспоминания читателей о темных временах русской жизни, и увеличивать этих омрачительных впечатлений количеством жизненных мрачных фактов не было никакой надобности.

Если же эти омрачительные очерки я решился поместить в настоящем издании, то основанием этому была та несомненная особенность русской жизни, вследствие которой "переходное время" стало в последние тридцать лет как бы обычным "образом жизни" русского человека. Ощущалось оно до Севастопольской войны, до освобождения крестьян, до судебной, земской и городской реформ. Ощущалось и во время войны и после войны, во время и после каждой реформы; ощущается и в настоящее время. Вот причина, послужившая основанием собрать те очерки, рассказы и заметки, которые касались неопределенных условий жизни и колебаний мысли русского человека, под влиянием новых течений, постепенно осложнявших русскую жизнь.

Почти что детективная история бежавшей из элитного колледжа девчонки обращается в романе Айрис Мердок «Бегство от волшебника» в постмодернистскую, изысканную версию средневековой легенды о Магии, Силе и Любви — версию, в которой реальность переплетена с безумным полетом фантазии, трагедия — с веселым и ехидным фарсом, а ирония классической английской комедии — с горьким, трагическим, надменным абсурдом.

Была пятница, время приближалось к трем часам дня, и тут-то Анетта окончательно решила бросить школу. Шел урок итальянской литературы. Волнуясь, громким, пронзительным голосом преподавательница читала двенадцатую песнь «Ада». Она как раз подошла к строкам о Минотавре. «Ад» Анетта не любила. Эта книга казалась ей жестокой и неприятной. Особенно строчки о Минотавре. За что бедняга Минотавр должен был мучиться в пекле? Он ли виноват, что родился чудовищем? Тут Бог виноват. Минотавр метался от боли, описывает Данте, как бык, смертельно раненый секирой. «Посторонись, скот!» — угрожающе продекламировала преподавательница. Эта англичанка в молодости побывала во Флоренции и прослушала там курс итальянской культуры. Ну вот, Вергилий принялся оскорблять Минотавра. И терпение Анетты лопнуло. В этой школе учат одним глупостям, подумала она. Обойдусь без нее. Вступлю в Школу Жизни. Анетта аккуратной стопкой сложила учебники и встала. Потом прошла через класс и важно кивнула преподавательнице, которая, прервав чтение, неодобрительно смотрела на ученицу. Анетта вышла и тихо закрыла за собой дверь. И вот она уже снаружи, в устланном коврами коридоре. Ну до чего же все просто! Давно бы решиться. От радостного удивления Анетта просто рассмеялась. Она пробежала по коридору вприпрыжку, от чего закачалась стоящая на подставке элегантная цветочная ваза, и спустилась в гардеробную. Как раз пробило три.

Анетте вскоре должно было исполниться девятнадцать. В отношении Рингхолла она не сомневалась ни минуты: невзлюбила его сразу. К соученицам относилась сочувственно-презрительно, а к учителям — исключительно презрительно. Директрису, мисс Уолпол, ненавидела от всей души и без всякого повода, хотя мисс Уолпол ничего плохого ей не сделала, и вообще, кажется, ее не замечала. Такого чувства беспричинной ненависти Анетта прежде ни к кому не испытывала и поэтому даже начала им гордиться, как неким, как она считала, признаком зрелости. Против того, чему ее в Рингхолле пытались научить, она боролась с неизменным упорством, дав клятву самой себе, что ни одна из рингхолл-ских благоглупостей не найдет даже временного пристанища в ее уме и памяти. При первой возможности она в классе или углублялась в интересную книжку, или начинала писать письмо. А если такой возможности не было, погружалась в приятные мечты или в не менее приятное оцепенение. Чтобы достичь оцепенения, требовалось прежде приоткрыть рот и сосредоточить все внимание на каком-нибудь предмете, находящемся вблизи. Смотреть пристально, до полного остекленения глаз, до абсолютной пустоты в мозгу. Но вскоре от этого развлечения Анетта решила отказаться. Она начала опасаться, но не того, что преподаватели, наблюдая за ней, в конце концов сочтут ее слабоумной (о, это как раз было бы забавно!). Нет, она боялась, что под влиянием самовнушения однажды действительно заснет на уроке, а это уж ей было ни к чему.

Анетта надела пальто и уже собралась открыть дверь на улицу. Но здесь, у двери, она вдруг остановилась. Повернулась и оглядела коридор. Вроде все на своих местах: вазы с цветами, акварельные репродукции знаменитых картин на стенах, обожаемый завиток беломраморной лестницы. Анетта старательно всматривалась в эти предметы. Такие, как прежде, и вместе с тем… появилось во всем что-то новое. Она чувствовала себя так, будто прошла сквозь зеркало. И ей вдруг стало ясно — она свободна! Размышляя, почти с трепетом, над той легкостью, с которой была достигнута эта свобода, Анетта поняла, что Рингхолл наконец преподал ей важнейший свой урок. Она пошла по коридору назад, по пути заглядывая в пустые помещения, касаясь пальцами предметов, и ей верилось, что за знакомыми дверьми могут оказаться совсем незнакомые комнаты. Занимательное странствие привело ее в библиотеку.

Туда она вошла почти на цыпочках и обнаружила, что эта комната как всегда пуста. Вокруг было тихо, и, глядя на стеллажи, Анетта постепенно начала воображать, что это не просто библиотека, а книгохранилище в разбомбленном городе. И книги теперь никому не нужны. Никто за ними не явится. Пройдет время, стены окончательно разрушатся, под струями дождя они начнут погибать. Так почему бы не взять одну или даже две в виде сувенира? Тома в библиотеке колледжа стояли как попало, бессистемно, на них не было даже штампа. Анетта обследовала несколько полок. Пусть книги никто не позаботился упорядочить, зато они были как новенькие: чтение в Ринг-холле среди популярных развлечений не числилось. Остановив свой выбор на оправленных в солидную кожу «Избранных поэмах» Броунинга, Анетта с томом под мышкой покинула библиотеку. Она чувствовала себя настолько счастливой, что готова была запеть. И запела бы, если бы не боялась разрушить то хрупкое очарование, которое словно магическим покровом окутало сейчас все вокруг и приказывало хранить молчание. С видом победителя Анетта огляделась по сторонам. Рингхолл теперь в ее власти!

В воображении Анетта всегда достигала желанного объекта великолепным подскоком с Большого Стола , [3] но теперь убедилась, что этот метод вряд ли верен. Исполненная решимости, она вцепилась в один из столов и потащила его на середину комнаты. Потом водрузила на него стул. После чего начала взбираться. Но даже еще не поднявшись на стул, а только на стол, Анетта почувствовала, что земля стала как-то неприятно далековата от нее. Она ведь страдала боязнью высоты. И все же, внутренне сосредоточившись, Анетта встала на стул. И вот здесь, поднявшись на цыпочки, она и ухватилась за перекладину. Затем, замерев на мгновенье, решительным движением ноги отбросила стул и повисла, вытянувшись между небом и землей. Еще несколько секунд с тревогой ждала характерного звука отрывающейся от потолка цепи, но, к счастью, цепь оказалась крепкой, да и Анетта была легонькой как перышко.

Скомандовав самой себе: «пятки вместе, носки врозь», она движением от бедра начала раскачиваться, неторопливо, задумчиво, туда-сюда, туда-сюда. И люстра действительно зазвенела, но не оглушительно, как ожидала Анетта, а очень высоким и нежным перезвоном; и ничего удивительного: какого же звучания можно ожидать от морской волны, остановленной и превращенной в стекло? Именно такого хрупкого, похожего на тончайшую смесь звука и воздуха. Анетта была просто заворожена и этим перезвоном, и ритмом собственного движения. Постепенно она погрузилась в некий транс и, раскачиваясь, принялась воображать, как останется здесь до самого обеда, до того часа, когда обитательницы Рингхолла потянутся гуськом в столовую; вот они входят, чинно рассаживаются вокруг стола, вокруг ее болтающихся ног, обращая на нее внимания не больше, чем на какой-нибудь предмет обстановки…

Tags: курительные, представилось, анаши,